Оркестр Elysium: будущее академической музыки в России

Оркестр Elysium — молодой коллектив из Москвы, исполняющий классическую и современную академическую музыку. Молодой настолько, насколько это возможно: всем музыкантам оркестра немного больше 20 лет, его дирижёру Максиму Зайцеву — 23 года, а арт‑директору Анне Романовской — 18. 

Не ставя перед собой такой цели, оркестр Elysium ломает многие стереотипы о музыке и тех, кто её исполняет. Мы пообщались с Анной и Максимом об их общем музыкальном проекте и теперь спокойны за будущее академической музыки в России.

Вы узнаете:

• Как появился оркестр Elysium и в чём смысл его названия
• Где учатся музыканты оркестра и почему чем меньше людей — тем больше ответственность
• Что в классике модно, а что — вечно
• Зачем несправедливо обижают зумеров, кто выдумал дирижёров и почему тирания недопустима
• О вкусах, планах и осмысленном оптимизме оркестра Elysium
• Какой вопрос мы задали последним

О том, как всё начиналось

Максим: Над созданием оркестра мы задумались в начале 2024 года. Единственная концепция, которая была у нас на первых порах, — играть в удовольствие.

Анна: В мае 2025 года у нас состоялся дебютный концерт. Мы сыграли Шестую симфонию Гайдна, Первую симфонию Моцарта и два фортепианных концерта. После него мы почувствовали, что работать только в камерном составе не слишком правильно и в чём-то даже опасно. Потому решили быть гибкими и развиваться сразу в нескольких направлениях — от ансамблевого до полноценного оркестрового.

О названии и Disco Elysium

Максим: Элизиум или Элизий — это сад блаженств в представлении древних греков. Место, где нет зла и печали, где всё хорошо, красиво и замечательно. Это слово символизирует непримитивное удовольствие, которое я хотел бы нести посредством творчества.

Со мной на курсе учится Даниил Коган — прекрасный скрипач, представитель знаменитой музыкальной династии. Он часто спрашивает: «Ну, как там твой Disco Elysium?». Даниил — далеко не единственный, кого это интересует, и иногда я думаю, что это будет преследовать меня до конца жизни.

О подборе репертуара

Анна: Мы ориентируемся на абсолютно разные факторы. Например, в случае концерта в ДК «Рассвет» было желание проследить развитие камерной вокальной музыки. Меня привлекла возможность показать женский голос в разных обстоятельствах, Максима — XX век с разных его сторон. 

Об ограничениях

Максим: Elysium весьма талантлив музыкантами, но симфонии Малера или Брамса мы играть в ближайшее время не сможем. Для них нужен другой, более крупный состав. 

Анна: Сейчас мы — не очень известный оркестр, и довольно многое упирается в узнаваемость и финансы. Но это вопрос развития и командной работы. 

О том, как Анна стала арт-директором, а Максим —  дирижёром 

Анна: На дебютном концерте в 2025 году я ещё играла в составе Elysium на флейте. Однажды вызвалась попробовать вести соцсети нашего оркестра. Спустя какое-то время Максим сказал: «Когда ты этим занимаешься, мне спокойно». Раз дирижёр не переживает, наверное, это моё. Помимо флейты, конечно.

Максим: Я закончил училище в Краснодаре как классический гитарист. Дирижирование было среди обязательных дисциплин — я управлял народным оркестром. Даже осталась запись моего переложения «Танца рыцарей» Прокофьева.

В 2021 году я поступал в Академию Гнесиных как гитарист. Не поступил, и слава богу, потому что тогда же я узнал про кафедру оперно‑симфонического дирижирования в Академии имени Маймонида. Тут пригодился «Танец рыцарей». Так я задержался в профессии, а спустя 2 года решил начать всё заново — отчислился и поступил в Московскую консерваторию.

Об образовании 

Максим: Почти все в оркестре Elysium либо студенты Консерватории, либо выпускники Музыкальной школы Гнесиных, кто-то из той же Академии Маймонида или АМУ при Консерватории. Аня, например, закончила школу Гнесиных в 2025 году.

Анна: Сейчас я учусь в Королевском колледже музыки в Лондоне. Расстояние между мной и ребятами — серьёзный минус, но плюсов всё-таки больше. В России я развиваюсь как арт-директор оркестра, в Англии — как флейтистка. Одно дополняет другое: опыт в продюсировании помогает выстраивать личный бренд, а за рубежом много полезных знакомств.

Об амбициях и репетициях

Максим: У большинства наших музыкантов есть основные места работы, как правило — в государственных оркестрах. Это практически ежедневная занятость. Удивительно, как они после работы и выступлений моментально включаются на репетициях. В то же время организационные «пляски» иногда занимают какое-то колоссальное количество времени. «Лунного Пьеро» мы начали репетировать в общежитии Консерватории за месяц с лишним. Я сверял графики 11 человек — был декабрь, «Щелкунчики». 

Зачастую, когда у тебя меньше людей, это ещё большая ответственность. Важно слышать каждого и следить за тем, чтобы помогать, а не мешать своим дирижированием. 

О классике в сердцах и пшике современности

Максим: Консерватизм с его плюсами и минусами преобладает. Например, «Лебединое озеро» или «Евгений Онегин» будут востребованнее многих современных опер века в любом театре. Классический репертуар — на века в сердцах. Русских людей — уж точно. 

При этом нужно играть как можно больше музыки. Играть её качественно, вдумчиво слушать и уметь определять, что является великим искусством, а что — пшиком современной моды. Он был в любую эпоху, и наша — не исключение. Создаётся гениальная музыка, просто, возможно, мы о ней ещё не знаем.

О моде

Анна: Оркестр должен быть модным, если под этим понимать то, что делает, например Теодор Курентзис. Для меня понимание слово «мода» — это то, что развиваться веками и считается эталонным. Мода бывает разная, но уникальность в каждой «вышивке» и «дизайне» заставляет вдохновляться этим — впрочем, также должно быть и у каждого оркестра. Но ам ещё рано об этом думать — мы только в начале пути, в поисках того, чего не будет у других. Например, умение открывать композиторов с совершенно неожиданной сторон может, как мне кажется, привести к востребованности. 

Об отменах

Максим: Ситуация сегодня такова, что мир классической музыки тесно связан с политическими веяниями. Я говорю про весь мир, и в том числе про отмену русских музыкантов за рубежом. По-моему, это полнейший бред. Музыканты — это, в первую очередь, музыканты, а музыканты из России — одни из самых передовых.

О молодости 

Анна: Иногда мне мешает отсутствие опыта — по сути, я только начинаю его получать. Но это значит, что в будущем у меня будет преимущество перед теми, кто начнёт позже.

Максим: Один из моих педагогов, Юрий Борисович Абдоков, как-то сказал мне: «Молодость — это время, чтобы гениально ошибаться». Уверен, что если кому-нибудь из ценителей венского классицизма показать наши записи Моцарта и Гайдна, они будут ругать нашу незрелость и неаутентичность. Возможно, это так, но я должен пробовать, ошибаться, понимать свои ошибки и исправлять их.

О зумерах и заблуждениях

Анна: Нас упрекают в том, что мы ищем себя, а не сидим на одной работе в офисе по 30 лет: «Возомнили себя философами? Куда вам?». Что-то подобное может прозвучать как от тех, кто важнее и старше нас, так и от наших ровесников. Это несправедливо, но я тоже замечаю, что раньше люди были более образованными. Интерес к базовым вещам, ключевым аспектам понимания мира падает, и это глобальный процесс.

Максим: У некоторых людей сохраняется убеждение, что дирижёр — это выдуманная профессия. И я вас уверяю, что если выпустить на сцену человека, который будет повторять какие-то движения руками, даже самый средний оркестр сможет играть. Играть он будет, конечно, сам по себе. В свою очередь дирижёр должен уметь разжечь свою индивидуальную искру в оркестре и исполняемой им музыке. Он выходит на сцену не полюбоваться собой, а организовывать музыкальную идею глобально и в деталях. 

О давлении и доверии

Анна: Давление я не буду поддерживать никогда. Отношения между дирижёром и оркестром должны выстраиваться без агрессии и насилия. 

В оркестре Elysium играют наши близкие знакомые и друзья, и им не всегда было легко перестроиться с дружеских отношений на профессиональные. Максим очень аккуратно проговаривал это, и мне кажется, что именно так, аккуратно, и нужно решать проблемы. 

Давление всё только ухудшает, оно приводит к потере доверия.

О Мравинском

Максим: Меня часто спрашивают о нём ввиду, наверное, того, что я полный его антипод. Евгений Александрович делал фантастические вещи, руководя симфоническим оркестром Ленинградской филармонии, но методы его порой были тираническими. Из того, что мне рассказывали: репетиция заканчивалась, дирижёр уезжал, а большая часть оркестра оставалась на своих местах ещё какое-то время. Всё потому, что Евгений Александрович мог что-то вспомнить и вернуться, и не дай бог не будет кого-то из вторых скрипок.

Балансировать между моральными ценностями и музыкальным результатом тяжело, я на собственном опыте это понял. Правильные были у Мравинского методы или нет, приходится мириться с тем, что они работали.

О кумирах

Анна: Великолепная флейтистка оркестра musicAeterna Анна Комарова — эталонный музыкант для меня. А на интерес к продвижению искусства меня сильно вдохновил Дягилев. Помню, как углубилась в его биографию и подумала: хочу так же, но сейчас, в наше время.

Максим: Для меня безусловный авторитет мой нынешний профессор Игорь Артурович Дронов. Он же — один из основателей, главный дирижёр ансамбля солистов «Студия новой музыки». Думаю, каждый, кто видел в своём учителе не просто учителя одной конкретной направленности, поймёт меня. Хочется перенять что-то такое, что делает этого человека особенным.

О любимой неклассической музыке

Максим: Слушать музыку вдумчиво я начал лет в 14-15. Помню советский репресс альбома «Animals» Pink Floyd, который достался мне от дедушки. С этого, пожалуй, началось моё увлечение музыкой, в особенности британской. Можно сказать, что в смысле неклассики я англофил. 

Анна: Я слушаю всё просто для понимания. Не фанатка рэпа или поп-музыки, но стараюсь следить и за этим. Для удовольствия слушаю музыку 60-х и 70-х годов — я фанатка The Beatles. Это что-то настолько несравненное, чего сейчас уже, к сожалению, больше нет. 

О «Рассвете» и лучике света

Анна: Расскажу небольшую историю. К моменту концерта в ДК «Рассвет» я уже была в Лондоне. Смотрю на часы, понимаю, что ребята вышли на сцену. Ну, конечно, начинаю за них переживать. Время идёт, концерт вроде бы уже должен закончиться, и вдруг — посыпались отзывы. Сначала от друзей и знакомых, затем от тех, кого я абсолютно не знаю. И все писали, что это было что‑то новое, что‑то нужное. Читать это, находясь в трёх тысячах миль от родного города, от близких и от нашего коллектива, и понимать, что то, что ты делаешь, нужно — самый высокий показатель роста в карьере.

Максим: Когда меня спрашивали об идее нашего первого концерта, я отвечал очень просто: мы хотели, чтобы вопреки всему нелёгкому, что происходит в мире, два часа сквозь тьму пробивался лучик света. Чтобы на два часа люди вспомнили и почувствовали, что в мире есть любовь и красота. Это оптимизм, но оптимизм осмысленный. Моцарт — гениальный пример такого оптимизма: он весь искрится и светится, однако его прозрения не только гениальны, но и временами трагичны. И всё равно сила и радость человеческого духа у Моцарта торжествует. 

О планах

Максим: Наши глобальные планы — расти ввысь и вширь. Новые знакомства, новый репертуар, выход на новые, более крупные площадки. Я вполне могу себе представить Elysium на сцене камерного зала Филармонии.

Анна: Мы хотим сделать благотворительный концерт для детей, нуждающихся в особой поддержке, сыграть для них «Петю и волка» Прокофьева и мой собственный рассказ на музыку балета Карена Хачатуряна «Чиполлино». Планировали покопаться в малоизвестных, но захватывающих произведениях американских композиторов. А если загадывать на 5 или 10 лет, то мечтаю об устоявшемся составе и собственной площадке.

Академической музыке в России быть или не быть? И если быть, то при каких условиях?

Анна: Быть, но нужно помнить: в нашей стране не любят слабых. Чтобы стать здесь хорошим и достаточно популярным музыкантом, придётся идти напролом,  доказывать, что ты этого достоин. По-другому — никак.

Максим: Академической музыке в России быть всегда, и я считаю, ей не нужны никакие особенные условия. Она была самодостаточной и в самые счастливые, и в самые кошмарные времена нашей истории. Это одна из самых сильных сторон музыки — она есть везде и всегда.