Большой разговор с Петром Наличем

В 2024 году Пётр Налич представил публике альбом «Ванька, Пташечка и Тельняшечка» — музыкальную историю по мотивам пьесы Юлия Кима «Патруль», в основе которой, в свою очередь, лежит поэма Александра Блока «Двенадцать». Рок-опера о беспощадном русском бунте, его причинах и жертвах — особая глава творческой биографии Налича. Не будет ошибкой назвать «ВПИТ» одним из самых амбициозных произведений певца и театрального композитора. Наш редактор Владимир Наумов обсудил с Петром форму и содержание этого сочинения, разрушающиеся новостройки и вечную архитектуру, хаос за пределами мастерской и влияние пандемии на судьбу песни «Gitar».

— Пётр, признаюсь, я был поражён «Ванькой, Пташечкой и Тельняшечкой». Надеюсь, вас удивит ассоциация: у немецкой индустриальной группы Einstürzende Neubauten есть альбом «Lament»…

Не поверите, но в детстве Einstürzende Neubauten звучали в моей комнате, потому что мой старший брат был неформалом. Элементы индастриала вошли в моё сердце вместе с Чайковским.

— «Lament» посвящён Первой мировой войне. Неожиданное прочтение темы ревущего XX века, как и у вас. Однако ваш альбом, конечно, более светлый, и он меня, повторюсь, поразил. А как давно вас что-то поражало в искусстве? 

В современном мире, где такое огромное количество информации, очень трудно чему-то поражаться. Но, к счастью, порой удаётся отыскать в своей заскорузлой душе участки, которые живо реагируют на то, что происходит вокруг. Я был в Риме полтора года назад, и вот этот итальянско-античный пресет, учитывая мой архитектурный бэкграунд, как-то сильно меня волнует. Развалины, форумы, напластования культур и времён — от них у меня мурашки по спине. Очень приятно их смотреть и рисовать, гулять среди них, где получается — там поколупать, почесать эти древние камни. Средневековье, Ренессанс, барокко, всё это вместе, слоями — вот это поражает. 

— Как считаете, почему античность не устаревает? Много банальностей сказано на этот счёт, пусть и довольно точных банальностей. 

Я принадлежу к когорте людей, которые считают, что в большом смысле в искусстве нет прогресса. Есть некоторые передвижения, обретение новых красок, но от этого сама суть прекрасного не меняется. То, что потрясало людей в V веке до нашей эры, потрясает и сейчас. Уверен, что если древнего человека поместить в современность, если он поварится здесь немножко и погрузится в наши культурные напластования, то он также будет приятно поражён Einstürzende Neubauten, которых мы с вами упомянули. Ну, заинтересован ими точно будет.

Потом, опять же, банальные вещи повторю: ордер греческий и греческая скульптура, римская архитектура, арочная ячейка — все это постоянно перед нами. Например, античную музыку мы знаем, мягко говоря, плохо. Мало кто может понять, что там вообще происходило. Подозреваю, что она была более обрядовая, меньше прошла каких-то культурных итераций. А вот античная архитектура с нами всегда. Вокруг нас всё те же архитектурные обломы карнизов, ордеры и арочные ячейки. Они как вошли в Ренессанс, потом в классицизм, потом в эклектику, так и продолжают с нами жить. Я уж не говорю про дома 100-летней, 150-летней давности, которые так и стоят в той же Москве. 

Но это я уполз немножко в сторону.

— Нет-нет, что вы. Уползайте, пожалуйста.

Тогда ещё деталь. Наверное, дело и в античной мифологии. Эти архетипы, мифологемы, как всё это называют умные люди, живут в наших попытках рассказать какую-либо историю. Это никуда не денется, я уверен.

— Вот ваша история, альбом «ВПИТ», получилась довольно грандиозной. 55 композиций, а музыкальные фактуры, идеи, детали, которые делают этот альбом живым, я не берусь считать. Можете поделиться особенно яркими воспоминаниями и впечатлениями о том, как всё это придумывалось, прорабатывалось, собиралось в одно целое?

С удовольствием. В 2016 или 2017 году режиссёр Екатерина Гранитова нашла исходник «Ваньки, Пташечки и Тельняшечки» — текст «Патруль» Юлия Черсановича Кима. Это более объёмная вещь, по интонации — более площадно-лубочно-вертепная, с характерным, совершенно гениальным языком Юлия Черсановича. Екатерина пришла ко мне с этим текстом и говорит: «Давайте напишем такой, типа, мюзикл». 

Весь тот год у нас была совершенно чудесная работа по записи этого альбома, сведению его на «Мосфильме» с нашими соавторами Юрой Костенко и Толей Рясовым. В том же году, в апреле, мы его выпустили. А в этом мы выпускаем винил уже с концертной записью.

— Которая сильно отличается от студийной. 

Они очень разные! Концертный вайб — это одна история, а в студийной больше всяких звуковых находок, плюшечек, штучек, мелких деталей. Я люблю обе эти версии. 

И, конечно, нельзя не сказать про замечательную Дашу Антонюк. В какой-то момент мы начали как оркестр иногда играть кинопесни советских композиторов. Так я познакомился со многими замечательными поющими актёрами, и откровением для меня стала Даша. Я увидел, что это совершенно гениальная певица и взял, как говорится, на карандаш. И когда мы начали сооружать «ВПИТ», я уже знал, кто будет петь женскую роль. Что касается мужских ролей, мы одно время пытались кого-то найти, но скоро стало понятно, что оно не работает. Так что почти все мужские роли пою я, хотя залу, может быть, не всегда понятно, кто там что делает.

— И всё равно о возможной альтернативе пока не думаете?

Да, как-то оно не склеилось. Тем более, как мне кажется, если ты более-менее погрузился в сюжет, то и необязательно разными тембрами петь разные партии. В этом есть какая-то лаконичность, которая, может быть, неплоха. Такой «театр у микрофона». Знаете, был такой Владимир Рецептор в советские времена, у меня пластинка его «Гамлета» есть, очень клёвая. И он там читает за всех. При этом не сильно меняет тембр, а чуть-чуть, очень деликатно. В какой-то момент ты входишь в эту палитру, и уже не смущает, что за всех вещает один человек. 

— Я с вами согласен. Так аудиоспектакль начинает напоминать поэму. Погружаешься в неё, выныриваешь по голосу нарратора, и потом снова погружаешься в этот страшный мир русской революции. Но в целом для меня «ВПИТ» о том, что если любовь мир спасает, то нелюбовь его разрушает. О чём эта история для вас?

Конечно, и о том, о чём вы сейчас сказали. Но ещё у нас есть трактовка Блока, того, что «в белом венчике из роз впереди Исус Христос». Для нас Христос — это некое всепрощение. 

Наш последний номер называется «Апока», сокращённо от «апокатастасис». Такое немного еретическое суждение о том, что в конце концов спасутся и простятся все. Я не рискну сейчас уползать в пучины богословия и мистики, но так или иначе наш месседж был такой, что и Ванька, и Петруха, и Катька, и несчастные балтийские матросы, и те, кто пострадал, и те, кто просто прожил жизнь и ушёл — все они вместе войдут в эти светлые врата. Это такой метафизический смысл, который мы вкладываем в нашу историю.

— Вы уже упомянули мотив «Ветер, ветер», в котором лихая мелодия сопровождается чёрным юмором и, как вы однажды выразились, «эсхатологичеcким душком». Честно говоря, не могу вспомнить в вашем творчестве чего-то подобного. «ВПИТ» научил вас чему-нибудь?

Безусловно. Это большая веха в моей жизни, на моём рабоче-творческом пути — извините за такой пафос, но так и есть. Когда такие вещи складываются, они, в свою очередь, что-то перекладывают в тебе. Это взаимный процесс: пока художник пишет картину, картина формирует художника. 

У меня уже были стилизации под казачьи песни в спектакле Екатерины Гранитовой «Северная Одиссея». Но «Ветер, ветер» более энергичная, пробивная. Именно таких у меня ещё не было.

— В «Ветре» вы практически уходите в панк-рок.

Ну да! Мне кажется, панк-рок очень идёт той эпохе. Всё это отрицание архиавторитета, а ещё декадентство и чёрная меланхолия — мощные ингредиенты в этом тяжёлом компоте, который был заварен. По-моему, панк-рок как, безусловно, декадентское в своей сути движение, хорошо попадает в интонацию описываемых событий.

— Так. Вы это прямо сейчас придумали?

Нет, слушайте, я замечал, что оно выползает. Понимаете, материал начинает вдруг жить под руками, когда ты его играешь, записываешь, напеваешь из него кусочки. Какая-нибудь интонация в него вползает, и уже невозможно её не впустить — она становится необходимой. И отсюда панк-рок разбитной, мегафон, какие-то крики, отвязные барабаны с грязными гружёными гитарами. 

К слову, гружёная гитара в студийной версии альбома — это не какой-нибудь классический Fender или Gibson. Это акустическая гитара, только с примочкой. Соответственно, она дает характерный, более драфтокрафтовый звук, чем классические электрогитары.

— Ваша гитара звучит там как у «Гражданской обороны» — такой тонкий звук, без мясной басовой прослойки, пространство которой заполняет голос. Ещё и весь этот революционный пафос.

Да, можно сказать, что «Гражданская оборона» интонационно здесь присутствует.

— Вы сочиняете музыку не от головы, верно?

Я не верю в то, что хорошую музыку можно делать целиком от головы или целиком от какого-то чувства. Это всегда синтез. Ты как бы заныриваешь в какую-то пучину, а потом аккуратненько расставляешь нотки. Это всегда вместе идёт, иначе будет какой-нибудь Пьер Булез, которого я не люблю.

— Ха! Почему?

По-моему, вопиющий случай из композиторов, которые входят в программу и считаются большими — всё от башки, а компенсировал он это хаотичностью в исполнении. Грубо говоря, выносил хаос за пределы своей мастерской. Нет, это как бы тоже вариант, и он, конечно, был мастером. Это совсем уж моё личное суждение.

— А Шостакович как вам? 

Гораздо ближе. Шостаковича я очень люблю. Это, думаю, слышно, в том числе и здесь.

— Слышно. В интонациях, звуковой фактуре, во времени и месте действия, в конце концов.

Время было такое, когда стали вводить в оркестр разные неакадемические звуки. Не только Шостакович это делал, но он — это такой русский авангард, который мне близок и понятен. Понятен его нерв, интонация, мелодика…

— Его гротеск, может быть.

Гротеск, безусловно. Гротеск у нас много где присутствует.

—  Мы сейчас говорим о комфортной вам и, поверьте, комфортной мне музыке. Интересно, что вы думаете о музыке, которую сложно с вами ассоциировать. Скажем, о каком-нибудь альтернативном хип-хопе.

Не претендую на статус музыковеда или на то, чтобы находиться на пике трендов. Мне кажется, это странная установка — пытаться попасть в какую-то конкретную струю. Это ограничивает свободу.

В хип-хопе меня в основном поражает именно музыкальная составляющая, как там порой очень круто играют барабанщики. Простые рисунки, но так качают, что ничего больше и не надо. Криса Daddy Дэйва, например, послушайте. 

— Что скажете о современной популярной музыке? Я вот не уверен, что знаю, что это.

Сейчас в этом смысле такое многоцветие, которое человечеству никогда и не снилось. Все разошлись по своим тусовочкам, и у этих тусовок свои звёзды. Можно каждый день открывать нового артиста, который собирает огромные площадки, а ты о нём никогда не слышал. При этом направления расползаются, перемешиваются: здесь больше этники, здесь — поп-музыки, здесь — такое, а здесь — совсем другое. Мне кажется, это здорово. Грубо говоря, был Майкл Джексон, и все его знали. Хотя бы несколько его песен — но знали. А сейчас невозможно во всём мире найти артиста, который был бы такой звездой, как Майкл Джексон. Только если в каком-то одном жанре, потому что в другом звездой будет уже другой артист. 

— Мы же прекрасно понимаем, какую песню больше всего ждут на ваших концертах, так? И тут вы выпускаете «ВПИТ», начинаете выступать с этой программой. Вероятно, тут не обходится без каких-то ожиданий от публики, сомнений.

Сейчас у нас есть концертная программа, где мы вперемешку исполняем старые и новые песни, есть вечера, когда я пою только романсы, а есть музыкальный спектакль. Иногда бывает, что человек ошибся, пришёл не на ту программу, требует какую-то песню, а ты, если она совсем неуместна, говоришь, что, мол, простите, нет. Бывает, что уместно среди романсов спеть какой-нибудь «Сахарный пакет», почему нет? Так что в этом отношении вполне себе можно выстраивать какую-то политику. 

— У вас прямо требуют песни?

Нет, к счастью, у нас народ себя по-хамски не ведёт. Бывает, что просят что-то исполнить на бис, но не более.

— 24 апреля в московском Центральном Доме архитектора играете «Ваньку, Пташечку и Тельняшечку». Чего нам ждать? Что всё будет хорошо?

Конечно! Здесь никаких изменений у нас не запланировано. Вещь выгралась нашим оркестром. Нам даже удалось сыграть заказной концерт — не поверите, люди заказали себе выступление на день рождения. Это было очень круто. И будет очень круто. Приходите. 

— Вам проще выражать мысли на языке слов или музыки? Полагаю, всё-таки на языке музыки.

Наверное, да, звуковая история первична, хотя в песнях трудно отделить одно от другого. Когда фонема или слово сплетаются с мелодией и ритмом в какой-то пучок, тогда вдруг возникает песня. Часто бывает так, что мотив хороший, но слов в него не вставишь никаких. И наоборот, многие пытаются делать песни на стихи Пушкина, Бродского, других великих поэтов. Иногда получается здорово, но далеко не всегда. 

— Вспомнилась песня «Мегаполиса» «Там» на стихи Бродского «Пятая годовщина». Её ещё поёт Лев Лещенко. Удивительная вещь, к тому же из ранних 90-х. Говоря о великих поэтах: после Блока взялись бы, скажем, за Есенина? Вам бы блестяще удался «Пугачёв». 

Честно говоря, не читал. Прочту. Сейчас мы доделываем большой проект — мою первую в жизни оперу. Фрагменты из неё я представлял 2 года назад на выпускном экзамене в Гнесинке, но с того времени она сильно изменилась. Её основа — «Обломов» Гончарова и «Топи» Андре Жида, которые немножко перекликаются с «Обломовым». Сейчас мы с моим другом Германом Могилевским доделаем эту оперу, но я обязательно прочту «Пугачёва» и попытаюсь прочувствовать.

— Вы работаете в театрах и с театрами. Как часто вам удаётся побыть зрителем? 

Надо бы чаще, потому что театр — это очень важно.

— Можете припомнить и посоветовать что-нибудь тем, кто будет нас читать?

Мне очень понравился «Бег» Бутусова, идёт в Театре Вахтангова. Отчасти самореклама — спектакль «Современника» «САШАШИШИН», поставленный Игорем Ивановичем Сукачёвым, на мой взгляд, получился очень удачным. И моя музыка там на месте. Ещё отличный спектакль Дмитрия Крымова «О-й. Поздняя любовь» по Островскому, сейчас он, к сожалению, не идёт.

— А где ещё можно услышать вашу музыку?

На малой сцене Театре Вахтангова уже много лет идёт детский спектакль «Питер Пэн» режиссёра Александра Коручекова. Соответственно, «САШАШИШИН» в «Современнике». И ещё спектакль Аллы Дамскер «ЛЮБОВЬ.БЛОК», там звучит несколько номеров из «Ваньки, Пташечки и Тельняшечки».

— С каждым вашим релизом всё более неловко вспоминать о старте проекта «Пётр Налич» на YouTube, выступлении на «Евровидении». Это, как и многое другое, как будто осталось в прошлой жизни. Кто больше изменился — вы или всё остальное?

Ну, всё меняется. Для меня «Gitar» — это прекрасная юность, которую я очень люблю. К счастью, сейчас у меня нет зависти к этой моей юности, и ностальгия носит только лёгкий и светлый характер. И с «Евровидением» так же: прекрасный совершенно опыт. А мир, да, меняется на наших глазах, происходит какой-то исторический сдвиг. Конечно, нам всем тревожно, страшно и так далее, но это нормально. Кажется, что прикипание к привычным алгоритмам житейским несёт счастье, но на самом деле — нет. По своему опыту говорю. 

— Я читал, что во время пандемии вы вернулись к архитектуре.

Да! Это хорошая история. Как мы все знаем, концерты прекратились в одночасье, и я попросился в артель к моему отцу и брату, Андрею и Павлу Наличам. В тот момент они занимались созданием архитектурно-скульптурной модели монастырей, которые были разрушены при Сталине. Это Чудов монастырь и Вознесенский монастырь в Кремле. Я с удовольствием вписался и где-то год занимался этой работой. И так здорово и приятно было переключиться, посмотреть со стороны на всё, что я делаю, так сказать, по основному профилю. Архитектурные дела у меня продолжаются и сейчас. Знаете, раньше я был профессиональным архитектором и музыкантом-любителем, а теперь — наоборот. Дилетантизм иногда даёт прекрасную возможность запрыгнуть в чужие сани, поездить в них, а потом сойти с них и пересмотреть свои дела.

— Если бы вам сейчас нужно было спроектировать ваше авторское здание, каким бы оно было и чего бы в нём точно не было?

Я люблю старые дома. Люблю, когда их аккуратненько переделывают, реставрируют. С удовольствием бы взял какой-нибудь старый московский домик и превратил бы его в свою мастерскую. Обожаю старый московский кирпич с белыми швами раствора — раньше он был известковый. Люблю старые окна. Если нужно было бы сделать какие-то архитектурные элементы, то они были бы достаточно аккуратные, минималистичные и неброские. Не думаю, что я бы пытался всех поразить.