Как (не) бросить музыку и полюбить документальный театр

«Транспондер на фрилансе» — спектакль-вербатим о музыкантах, которые утратили тягу к музыке. Постановка создана на основе интервью и фактов из биографий, в том числе гитариста Red Hot Chili Peppers Джона Фрушанте. В спектакле он играет свою особенную роль.

Купить билеты

Почему люди отказываются от своего призвания, как создаётся документальный театр и чем продукт отличается от искусства? Наш редактор Владимир Наумов задал эти вопросы режиссёру «Транспондера на фрилансе» Капитолине Орловой.

— Капитолина, предлагаю начать с несколько тривиальных вопросов — нетривиальность твоего спектакля это вполне компенсирует. Расскажи, как и когда ты придумала «Транспондер на фрилансе». Что побудило тебя к разговору о музыке?

На этот вопрос мы пытались ответить, пока делали спектакль. Вопрос, который раскрывается в процессе — в этом и есть суть документального материала. 

«Транспондер на фрилансе» создавался на основе интервью — весь текст, за исключением некоторых художественных моментов, принадлежит реальным людям. Началось всё, опять же, с вопросов. В какой-то момент мой друг Егор Рязанцев сказал, что хочет не заниматься музыкой — именно так, а не «не хочет заниматься». Для меня это прозвучало как предательство. Я не понимала, как он будет жить вне музыкального потока. 

Под таким впечатлением было придумано несколько вопросов, которые мы с актёрами задали Егору и трём другим бросившим музыку людям. Нас интересовало, почему человек отказывается от своего призвания и чувствует себя не на своём месте, занимаясь, казалось бы, своим делом. То, что мы услышали в ответ, стало некой гипотезой, точкой отсчёта спектакля.

— Откуда взялось его, спектакля, название?

Мой друг Егор говорил, что он — транспондер, передатчик, который принимает, преобразовывает и передаёт музыку. На фрилансе — потому что в тот момент он никак не мог реализовать в полной мере эту свою потребность транслировать людям то, что чувствует. 

— Тебе удалось прояснить для себя, почему люди отказываются от своего призвания?

У всех всё по-разному, но, как правило, из-за довольно бытовых препятствий. В суматохе начинаешь откладывать на потом то, что приносит тебе кайф, и это «потом», естественно, всё никак не наступает. В процессе нашего исследования мы пришли к тому, что у ребят, которые стали прототипами персонажей спектакля, пропала воля. Под грузом обстоятельств они убедили себя, что музыка им больше не нужна. 

Сначала собранный нами материал не давал никаких однозначных ответов. Было много самых разных размышлений о музыке, зависимостях, деньгах. И в один момент мы поняли, что оказались перед ворохом проблем людей, которые не способны что-то изменить в данной ситуации.

— В спектакле, помимо актёрского состава, присутствует Джон Фрушанте. Выбор отличный, но почему он?

Джон появился случайно. Во время сборки сюжета у меня была какая-то волна Фрушанте — я много его слушала, смотрела клипы, видео о нём. Есть такая деталь в его биографии: когда Джон находился в своём самом тёмном периоде, он говорил всем, что общался с духами, и эти духи помогли ему покончить с саморазрушением. Конечно, мало кто ему верил. Но меня осенило, что вот эти мои ребята на самом деле духи из головы Фрушанте, а Джон, в свою очередь, их проводник. Фрушанте показывает, что возможно как войти в состояние, когда ты не способен заниматься творчеством, так и выйти из него. Важно и то, что после кризиса можно написать свои самые сильные вещи, как это было с Джоном. 

— У Фрушанте особенная манера музицирования, его сложно с кем-то спутать. Можешь ли ты сказать что-то подобное о себе или команде своего спектакля?

Мне кажется, нас отличает то, что в материале мы ищем правду. Тут надо понимать — правду не всегда просто оформить в художественный продукт. Часто она неприглядная, не особо кому-то нужная. А документальный театр как раз работает с этим вплотную, он бульдозером убирает все предрассудки и стереотипы. Мы не боимся докапываться до неприглядной правды. По крайней мере, я не боюсь как режиссёр.

— Не все художники хотят докапываться до правды. Чем тебя это привлекает? 

Наверное, для меня проживать историю важнее художественного контекста. Из проживаний и переживаний оформляются мои спектакли.

— Почему кому-то удаётся покинуть прокуренную кухню и найти себя, а кто-то остаётся там до самого конца?

У людей меняется представление о себе, в том числе в процессе творчества, потому что любое творчество, если оно честное, оно меняет. У кого-то может подняться самооценка, появиться мотивация искать себя. К сожалению, обратный процесс здесь также возможен.

— Ты можешь понять героев «Транспондера на фрилансе»? Была ли ты когда-нибудь в похожей ситуации?

В подобной ситуации я оказалась, когда мы доделывали спектакль. Маячила премьера, и надо было в очередной раз переписывать финал, потому что на сцене он смотрелся как полная ерунда. Мы хотели сделать так, чтобы у главного героя всё получилось, у Джона всё сложилось замечательно, но в этом чувствовалось какое-то несоответствие. 

Где-то на предпоследнем драфте финала, когда у всех уже было немного отчаянное состояние, я хотела всё бросить. Но через преодоление родился пятый финал, и он оказался тем, что нужно. 

— Возможно ли осознать в моменте, что у тебя получилось создать что-то по-настоящему крутое?

Да, почему нет? Но чтобы сделать что-то крутое в режиссуре, нужно чтобы все ощущали себя частью общего дела. Я тут осознала, что режиссёр — довольно-таки беспомощное существо. Он слишком сильно зависит от актёров. Если они не на одной волне, не выспались или у них что-то не так в личной жизни, то это влияет на весь спектакль. При том нельзя сказать, что актёр круто сыграл — значит, спектакль получился. Спектакль — это огромный синхронный труд людей, которые находятся в гармонии. Я тебе скажу честно: каждый третий или четвёртый показ получается крутым.

— Переживаешь, если сегодня не третий и не четвёртый показ?

Я это принимаю. Это просто рабочие моменты. Раньше меня беспокоило, что спектакль удался не на 100, а на 70 процентов, но сейчас такого нет.

— Почему ты выбрала Театр.doc? 

Не я выбрала Театр.doc, а он меня. Это единственный театр, который занимается документальной пьесой, новой драматургией. Как Марина Разбежкина в кино. Собственно, они вместе с Михаилом Угаровым (до 2018 года худруком Театра.doc — прим. ред.) основали Школу документального кино и театра. 

— Главный герой твоей постановки видит себя экспертом, и музыка — лишь одна из областей его экспертизы. Как относишься к критике и критикам?

Странно думать, что твой спектакль понравится всем людям на планете Земля. С кем-то может не срезонировать тема поиска призвания, кому-то просто не близка музыка. Поэтому критика абсолютно уместна. 

Мне особенно понравился один зрительский отзыв: девушка написала, что на наш спектакль здорово прийти с подростком. Никогда не рассматривала «Транспондер на фрилансе» как постановку для молодой аудитории. Это интересно, и очень здорово, что родители обсуждают такие вещи со своими детьми. 

— Как перестать бояться и полюбить вербатимы?

Сначала полюби, потом начни бояться. 

— Искусство, и музыка в частности, становится всё более алгоритмичным. Ты так не считаешь?

Я так считаю, да. Если честно, меня очень волнует эта тема. Я даже устраивала перед спектаклем обсуждения, есть ли сейчас кризис в искусстве. Не становится ли оно слишком механическим, где-то — посредственным, где-то — нечестным. Первое обсуждение прошло сумбурно, а вот второе модерировал Матвей Башлаков из журнала «ПРОСТРАНСТВО». Вышло увлекательно. Сейчас думаем, оставлять ли этот формат.

— Меня занимает сам факт существования в креативной среде и массовом сознании универсальной формулы хорошего фильма, сериала, спектакля, песни. 

Да, да, да. Это правда так. К сожалению, то, о чём ты сейчас сказал, формирует вкус зрителей. Для них продукт и искусство могут не различаться, и это довольно опасный процесс, от которого теряют все — и мы, и зрители. 

Сейчас многие спектакли именно что адаптируются под современного зрителя. Театр всё реже даёт человеку возможность подумать или сделать выбор, всё чаще развлекает быстрыми чувствами и ощущениями. Или бывает наоборот — спектакль целиком строится на боли и пустоте. Такое тоже будет попадать в зрителя, и здесь мы ставим удовольствие и боль на одну ступень.

— Этому можно как-то успешно сопротивляться?

К сожалению, практически невозможно. Странно думать, что можно вот так взять — и всё изменить, просто погрузив кого-то в свою точку зрения. В конце концов, это навязчиво. Можно только надеяться, что человеку хватит осознанности разобраться самому.

— Какую музыку ты слушала, когда только начинала работать режиссёром, и что предпочитаешь сейчас?

Я слушаю довольно разную музыку. Сейчас, например, The Cure. 

— Как тебе последний альбом?

Кстати, не слушала, потому что его нет на Apple Music. А ты послушал? 

— Да. Очень здорово. 

Серьёзно? То есть всё-таки это не профанация, когда The Cure, The Smashing Pumpkins, The Rolling Stones и иже с ними выпускают альбомы?

— Иногда это поиски переживших успех людей. Не всегда удачные, и оттого, бывает, красивые.

Видишь, это снова к вопросу, что может побудить вернуться к музыке. Странно, если музыканты десятилетиями остаются на старом стиле. Всё-таки есть разница, когда тебе 20, когда тебе 40 и когда тебе 60.

— Особенно если ты Роберт Смит. 

У того же Фрушанте альбомы, несмотря на общую манеру, очень разные по мелодиям, настроению. Мне кажется, это суперважно — познавать себя, в том числе в соответствии со своим возрастом.

— Какую самую большую ошибку может совершить музыкант? И какую — театральный режиссёр?

Я сейчас поняла, что она у них одна и та же — не «убить» себя старого, когда пришло время. Нужно однажды суметь расстаться с тем в себе, что отжило и уже не работает, и сказать «привет» себе новому. И если ты создал что-то крутое, это должно стать не финалом твоего пути, а началом чего-то ещё. Иначе больше ничего не создашь.